Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ШЛА БЫ ТЫ ДОМОЙ, ПЕНЕЛОПА!

Опубликовано 25.04.2014

Карелия – страна темного язычества, прямого колдовства, робости лесного человека, попавшего в ГУМ – ЦУМ прямо в валенках, да робость та - пополам со злопамятностью, да таежных буранов край,  да черных изб, да странных узоров на камнях, да чистейших, чище байкальских, вод.  И всё это замешано на густом российском пофигизме, да до бровей залито русской водкой.

Но водка-то паленая…Что ж, зато патриотизм – квасной, родимый, кислый, так шибанет спиралью с изб непривыкшего чужака  – своих не узнаешь.

Здесь в узел скручено – не развяжешь, здесь нет села без ворожеи да деревни без знахарки, здесь в спину не плюют прохожему – лишь пошепчет старуха вослед, ан и нет человека, был, да сплыл. Здесь чаю не в каждой избе стоит пить, не за всякий стол садиться, не с первым встречным ручкаться, не с любой христосоваться – иди, мил человек, своей дорогой, покуда цел…

Здесь не редкость ручей с живой водой с одного края деревни, да с мертвой – с другой.

Как не попутать?

Здесь под каждым крестом по обочинам – без счету костей, край ссыльный, ров расстрельный. Да без меры под низкими небесами лиха, да по лесам – татя.

Иди себе, прохожий, проезжай, проезжачий. Авось ноги и унесешь.

-Отче наш! Иже еси на небеси…-Голос священника глух над иорданью, рвет бороду ему, путает волоса метель, относят в сторону слова молитвы бесы. Да то не ведьмы ли воют по над озером, не души ли скитальцев неприкаянные все жалятся, все плачутся над мертвыми кораблями, да путаются в кронах скрипучих сосен?

 Не знаю. Все может быть – Север…

На Водосвятие граждане Петрозаводска числом устойчивым – два процента от всех трезвых, собираются на Онего. Куды ж еще? Озеро то непростое. Уровень воды в ём – под углом. И то не с косых глаз, мил человек, показалось. Потому – научный факт.

А как он образовался – знать не могу. Так как учился в университетах, а не у колдунов.

Половина собирающихся – просто моржи. Им пофигу мороз, фигня война, главное – маневры. Им лишь бы мырнуть в полынью, и стару, и младу, и даже женсчинам.

Вылезают – рожи красные, и бегом за сугревом. Хорошо, если по пути крест поцелуют – однако, праздник…

-Вась! А, Вась? Уже ж пошли домой, ты ж весь наскрозь больной! – Всё тягает она молодца седого в плавках.

Тот отмахивается, ходит гоголем, косит взором в молодух.

-Иди! Иди домой, кому говорят!

-Вась! А, Вась? Ну уже ж пойдем, а, Вась…

Она всё не уходит.

А он всё грудь колесом выпячивает – да ах, не ныряет…

Морж…

Иные не таковы. Поклоны кладут истово, крестятся яростно. Но в воду тоже не лезут.

Россия! Мать моя! Самой смертной связью, самой жалкой, горючей долей, лихой судьбиной да прогорклым  счастьем связаны мы! Не уйти от тебя, да и незачем. Лишь бы бродить твоими далями, бить ноги шляхами, пить взахлеб волюшку пополам со слезой, да мыкаться – не перемыкаться.

-Вы, русские, мазохисты. – Сказал мне в европах один умный. – Вам мило в хлеву…

Ой, да прав ты, любезный! Приди и плюнь в наши души, сорви образа, кинь на пол хлеб. Ты думаешь, тебя побьют?

Тебя пожалеют, убогого…

И привяжет тебя Россия навеки неизбывной своей бабьей жалостью, и позабудешь ты, как и цифорки в банкоматах набирать.

Иди, окунись…Небось, ишшо никто не простудился в ентот день.

Понаискось от города, на той стороне Онего – деревня Лехнаволок. Смотрит на мир исподлобья, подслеповаты окошки – да небось, своего не упустят, соломинку у соседа разглядят. И видят они – идет с магазина ведьма не ведьма, не молодуха, ан не старуха в свои-то семьдесят, да ручка кренделем, да прилепился к ручке ухажеришко – что только не безусый, тьфу, страмота…

А антиресно, бабоньки, как они тама ето…ну, то, что мёда слаще, ась?!

Прыскают бабы в рукава, плюются, а смотрят вослед странной паре жадно.

А в сетке, в авоське, что молодой несет – пять чёрного да три белого, да чаю индейского, со слоном – не то семь, не то девять.

Ну, спички, чего ж еще-то?

Казенку тут не пьют. Больно надо, свой первач лучшее будет…

Женщина та бомжей привечает, самых отпетых, что и в тюрьмы не берут, на подворье пускает, да в кулаке держит – работают на нее за харчи да кров, и не пикнут.

Сам видел, как мужика она била за то, что мешок картохи спер да на ханку сменял.

Да женчин лечит от бесплодья, да мужичков – от табака да горькой отваживает.

Какой же силой-то?

-А сама не знаю. – Смотрит мне в глаза не мигая. – Видать, добрая та сила-то…

К иордани она с бомжами не вышла. Недобро священники отзываются о знахарях, да ты сам, мил человек, уж реши, к кому за исцелением обращаться.

Да потом не плачь.

Сам же выбрал…

Метель  стихла. Моржи подались с иордани, и к проруби потянулись горожане с канистрами – ибо воды по всей земле стали святы.

Пуста Карелия днем, тиха Карелия ночью. И верит, и не верит, да не пьёт, а лечится….

Люта Россия. Кого полюбит – убьёт непременно. Кого ненавидит – того привечает, кланяется тому, кабы чего не вышло,  знать, начальник, по всему видать…

А ещё выше по озеру, там, где Беломор строился, где рядами под Повенцом убиенные тыщами во мхах, где такой клёв подлёдный, что мама не горюй, есть храм. Всем на Руси безвинно убиенным, да сгинувшим, да без вести канувшим, да за любовь к России просиявшим – во рвах да бараках, да в штольнях, да в казематах.

Теплится свечка, бормочет монах.

И сминает мне душу любовь, и волохается надежда в преддверии веры – в душе, как ребенок бьет ножкой во чреве беременной…

Приходят сомнения – уходит апломб.

Яко тает воск от лица огня.

Яко исчезает дым…

Вы знаете Россию?

Не знаете вы ни хрена.

Впрочем, как и я…

 

Игорь Воеводин

Карелия